МИФ И РЕЛИГИЯ — формы культуры, обнаружива­ющие в ходе истории глубинную взаимосвязь. Стремле­ние людей обрести финальную осмысленность своего существования, рационализируя непостижимое, ведет к постоянному воспроизводству в культуре Мифа и религии. Рели­гия, как таковая предполагает наличие определенного мировоззре­ния и мироощущения, центрированных на вере в непо­стижимое, божеств, источник существующего. На этой основе возникают специфичные для нее отношения, стереотипы действия, культовая практика и организа­ции. Религиозный взгляд на мир и сопутствующий ему тип мироощущения первоначально складываются в грани­цах мифологического сознания. Разные типы религии сопровож­даются несхожими между собой мифологическими системами. Од­новременно существует и тенденция обособления мифа от религии, ибо он обладает имманентной логикой са­моразвертывания, которая не обязательно обращена на последнюю реальность — непостижимый абсолют. Со­образно с логикой мифа можно препарировать социо-культурные явления или же созидать идеальные конст­рукции средствами худож. фантазии. Миф — первая форма рационального постижения мира, его образно-символич. воспроизведения и объяснения, выливающихся в пред­писание действий. Миф превращает хаос в космос, со­здает возможность постижения мира как некоего орга­низованного целого, выражает его в простой и доступ­ной схеме, которая могла претворяться в магическое действие как средство покорения непостижимого. Интерпрета­ция универсума мифа антропоморфна: он наделяется теми качествами, которые окрашивают бытие индивида и его взаимосвязи с другими людьми. Отсутствие субъект-объектной оппозиции, изначальная нерасколотость мира также специфичны для мифологии. Мифологические образы наделяются субстанциальностью, понимаются как реально существующие. Символич. воображение продуцирует образы, воспринимаемые как часть дей­ствительности. Боги древнегреческого пантеона, например, столь же реальны, как и олицетворяемые ими стихии. Мифологические образы в высшей степени символичны, являясь продук­том синтеза чувственно-конкретного и понятийного моментов. Так, Посейдон — властитель морской сти­хии, имя Аида символизирует царство мертвых, а Апол­лон — бог света. Конкр. мифологический персонаж соотносится с предельно широкой сферой феноменов, которые объе­диняются в единое целое посредством метафоры, сози­дающей символическое. Циклизм первоначальной архаической мифологии, до опр. степени преодолеваемый эсхатоло­гически окрашенной иудеохристианской традицией, по Элиаде, объясним как средство преодоления страха пе­ред безудержным потоком времени. В любом случае, миф — средство снятия социокультурных противоре­чий, их преодоления. Миф рождается на стадии господ­ства архаического сознания, но не уходит со сцены истории и с появлением изощренных рефлективных процедур, ибо антропоморфное видение реальности постоянно воспроизводится в культуре, апеллируй к массовому со­знанию. Социально-мнфологические конструкции отвечают ча­яниям массы и зачастую получают свое завершение в рефлективных усилиях профессиональных идеологов. Примерами могут служить нацистский миф крови или миф о советском человеке. Иногда архаичный миф оживает в рафинированных философских конструкциях: учение Маркузе о противоборстве в культуре начал, заложенных Прометеем и Орфеем, или же попытки реанимации индоевропейской мифологии в философии лидера «новых пра­вых» де Бенуа. Мифологические конструкции — органическое звено творчества М. Булгакова, Х.Л. Борхеса, Г. Гессе, Дж. Джойса, Т. Манна, Г. Г. Маркеса, А. де Сент-Экзюпери и других видных писателей 20 века, использовавших их для выражения собственных основополагающих идей. Религиоз­но-мифологические представления специфичны своей направ­ленностью на непостижимое, принципиально находя­щееся за пределами компетенции разума, опорой на веру как высшую инстанцию по отношению к любым теологическим аргументам. Вера сопряжена с экзистенци­альной активностью субъекта, попыткой осмыслить свое существование. Обрядовые действия и практика индивидуальной жизни базируются на ней, служат ее продолжением. Одновременно они стимулируют веру и делают религию возможной. Мифологические представления получают статус религиозных не только через их ориен­тацию на непостижимое, но и благодаря их связи с об­рядами и индивидуальной жизнью верующих. Особый интерес вызывает сегодня анализ языка религии. Католические авторы от Аквината и Каэтана до Маритена почи­тают таковым язык аналогии. Среди протестантских ав­торов Тиллих одним из первых в нашем столетии заго­ворил о символизме и метафоричности языка религии, утверждая невозможность суждений об абсолюте вне обращения к индивидуальному и культурному опыту. Р.Б. Брейтвейт, Т.Р. Майлз, П.Ф. Шмидт и другие предста­вители так называемого некогнитинистского подхода, сложившего­ся в англо-американской философии религии, полагают, что религиозный дискурс в отличие от научного ориентирован на выработку некоторых конвенциональных форм нравственного поведения, их утверждения как идеальных жизненных образцов. Возражая им. Д. Хик говорит, что нравственная проповедь Христа неотрывна от творимой им картины мира. подтверждение которой принципиально возможно за границами человеч. жизни. Во вт. пол. 20 в. стано­вится очевидным, что религиозно-мифологичесие представления понимаются и интерпретируются сквозь призму языкового горизонта современности. К этому заключе­нию приходят К. Ранер, В. Панненберг, Э. Корет и другие католичесике и протестантские авторы, избирающие плат­форму герменевтики. Тезис о многообразии форм религиозного дискурса, его зависимости от культурного окруже­ния фактически прокладывает дорогу межконфессио­нальному диалогу, плюрализму и веротерпимости. В многообразии религиозных картин мира проступает никогда не завершенный абрис непостижимого.